Истории о людях, которые пытались обогнать время и обмануть физику, редко заканчиваются спокойно. Обычно они оставляют после себя горы чертежей, разбитые надежды и споры, которые не утихают десятилетиями. Всё это в полной мере относится к одному сибирскому проекту, вокруг которого когда-то кипели нешуточные страсти. Речь о машине, которая должна была передвигаться, отталкиваясь от самого пространства, — и о человеке, посвятившем этой идее значительную часть жизни.
Мне всегда казалось важным разбираться не только в технических деталях подобных замыслов, но и в том, как они влияют на людей вокруг. В этой истории переплелись закрытое конструкторское бюро, государственные премии, студенческие курсовые и обещания долететь до Марса. И чем глубже я погружалась в неё, тем яснее становилось: передо мной не просто очередная городская легенда, а настоящий срез эпохи, когда наука, вера в чудо и отчаяние шли рука об руку.
От государственных премий до университетского скандала
Началось всё довольно буднично — с экзаменов в Красноярском госуниверситете. Студенты один за другим начали уверять преподавателей, что скорость света вовсе не является пределом. В качестве главного аргумента они приводили машину, которую собирал их собственный профессор, и даже хотели писать по ней курсовые. Закончилась эта история тем, что профессора из университета уволили. Но называть его самоучкой с чертежами на кухне было бы в корне неверно.
Геннадий Игнатьев на протяжении шестнадцати лет руководил закрытым красноярским конструкторским бюро «Геофизика», где разрабатывались системы дальней связи для флота и космоса. За его плечами были серьёзные достижения, признанные на самом высоком уровне. Среди изобретений числился усилитель мощности, который сотрудники в шутку называли «самоваром». Именно аппаратура, выросшая из этого «самовара», принесла Игнатьеву сначала Государственную премию, а в 1986 году — Ленинскую.
У него было и собственное прозвище — Борода. Перед крупными конференциями в Красноярск звонили коллеги со всей страны, чтобы выяснить, приедет ли Борода. Если он собирался участвовать, билеты покупали и остальные. Это говорит о многом: человек был не просто заметной фигурой, а настоящим центром притяжения для профессионального сообщества.
Переломный момент наступил, когда Игнатьев ещё занимал кресло главного конструктора. Он отправил руководству проект нового космического двигателя, приложив чертежи и снимки, но понимания не встретил. Через год бюро осталось без зарплат, штат сократился втрое, а виноватым во всех бедах назначили начальника. Ему пришлось уйти. Впоследствии Игнатьев утверждал, что гордится этим увольнением, а аппарат продолжил строить уже со студентами и аспирантами.
Идея, которая будоражила умы
Слово «пондеролёт» звучит необычно, и за ним стоит вполне конкретный физический термин. Название собрано из понятия «пондеромоторные силы» — так физики обозначают механические силы, с которыми электромагнитное поле действует на тела. Игнатьев не считал себя первооткрывателем этих сил и открыто ссылался на книгу Игоря Тамма «Основы теории электричества», вышедшую ещё в 1926 году. В газетах аппарат быстро переиначили в антигравитатор, хотя по замыслу автора толкать его должно было именно электромагнитное поле.
Логика изобретателя была проста и одновременно парадоксальна. Такие силы выдаёт даже обычная телеантенна, но там они симметричны и в сумме дают ноль. Значит, нужно было найти способ эту симметрию сломать. Решение Игнатьев подсмотрел у Николы Теслы, чьи опыты с высоким напряжением он воспроизводил в своей лаборатории. Ключевая идея — вращающееся поле.
В установке не было ни одной движущейся детали. Четыре катушки создавали магнитное поле, четыре металлических шара-конденсатора — электрическое. Эти поля располагались под прямым углом друг к другу. Ток подавался со сдвигом, как на обмотки обычного трёхфазного электромотора, поэтому вращалось само поле, а вся конструкция оставалась неподвижной. Провод на катушки ложился без всякого порядка — точно так же, как это делал Тесла.
По замыслу Игнатьева, пустое пространство сопротивляется такому вращению, и от этого сопротивления можно оттолкнуться — подобно тому, как винт отталкивается от воздуха. Скорость вращения поля ничем механическим не ограничена, её задаёт частота тока. Отсюда и пошли разговоры про скорость света. В одном газетном интервью изобретатель обещал скорость, «близкую к световой», а позже заговорил уже о скорости выше световой и о полётах в любой уголок Галактики.
Сам корабль он представлял как летающую тарелку с шестнадцатью лопастями. Стенки должны были быть из поролона толщиной в несколько метров, а обмотка — из тонкой алюминиевой трубки. Поролон лёгкий и, по словам автора, отлично изолирует от полей. В итоге аппарат должен был весить несколько сотен килограммов, а пассажиров брать чуть больше, чем обычный авиалайнер. Первый рейс с сотней почётных гостей намечался на 2000 год. «Махнём недалеко, на Марс», — говорил Игнатьев.
Суровая реальность лаборатории
Лаборатория в красноярском Академгородке стояла без отопления и с дырявой крышей. Опытный двигатель постоянно требовал ремонта. Он был около четырёх метров в размере, весил тридцать килограммов и потреблял десять киловатт. На конференции в Санкт-Петербурге в 1996 году Игнатьев представил расчёт: при таких параметрах двигатель даёт тягу около шестидесяти ньютонов, то есть способен поднять примерно шесть килограммов. Сам он весил впятеро больше, поэтому остался на полу.
Чтобы аппарат оторвал от земли хотя бы себя, по тем же выкладкам требовалась конструкция диаметром сорок метров с подъёмной силой больше трёхсот килограммов. И это без учёта питания: катушкам нужен сильный ток, шарам — высокое напряжение, а источник для всего этого аппарату пришлось бы возить на себе. После того доклада, вспоминал изобретатель, его «атаковали днём и ночью».
Расчёт тяги строился по тому же принципу, что и у фотонной ракеты из старой фантастики: поток энергии делится на скорость света. Для двигателя, который толкает себя лучом, такое правило требует чудовищной мощности. На один ньютон тяги, то есть на усилие в сто два грамма, уходит триста мегаватт — почти треть блока атомной электростанции. Пондеролёту же при десяти киловаттах приписывалось шестьдесят ньютонов.
Проверить эту цифру на весах при свидетелях так и не удалось. Публичного запуска не случилось, да Игнатьев к нему и не стремился, считая запуск делом второстепенным. Зато при одном из гостей лаборатории установка раскалила докрасна резец от токарного станка, а профессор в это время держал другой его край в руке без всякой перчатки. Испытаний самого пондеролёта этот гость так и не застал.
Спустя годы радиолюбитель из-под Новосибирска собрал упрощённую копию: провод намотал на четыре обрезка канализационной трубы, наверх поставил металлизированные шары, а генератор спаял на радиолампах. Взлететь самоделка не смогла — мощности не хватило, но поле действительно вращалось. Это показала вертушка, вырезанная из пивной банки: под катушками она начинала крутиться.
Георгий Шайдуров, который начинал у Игнатьева ещё дипломником, допускал, что в открытом космосе такой аппарат лететь может. Но у изобретателя закончились и деньги, и силы, и отпущенное время. А нынешний главный конструктор «Геофизики» на вопрос, правда ли Игнатьев повторил все опыты Теслы, только отмахнулся: у Теслы были миллионы, а его бывший начальник — простой инженер.
Наследие и несбывшиеся планы
В последние годы в лаборатории появился кусок двигателя в натуральную величину, рассчитанный на тягу тридцать тысяч ньютонов — около трёх тонн. До его испытаний Игнатьев уже не дошёл. Место под полигон он присмотрел в Хакасии, у Шира, и хотел, чтобы полигон был международным. Пондеролёт, по его словам, в плохих руках мог «взорвать всю Вселенную», а сверхсильные поля — наделать чёрных дыр. Четыре его письма на самый верх ушли в Академию наук, откуда пришли туманные ответы.
Когда Игнатьева не стало, тему закрыли. Установку демонтировали, аспиранты занялись другими работами, а макеты, студенческие дипломы о пондеролёте и рукопись книги, в которой он подводил итог своим открытиям, пропали. Один из аспирантов, Николай Сергеев, стал доцентом Сибирского федерального университета и продолжает опыты учителя: смотрит, что мощные поля делают с металлами.
У главного входа в бюро висит барельеф бывшего начальника. А на его памятнике на красноярском кладбище Бадалык есть рисунок пондеролёта. Так идея, которая когда-то заставляла студентов спорить с преподавателями о пределах скорости света, осталась запечатлённой в камне — как напоминание о человеке, который верил, что пространство можно заставить работать на себя.
